Эта глупейшая в сущности история произошла несколько дней назад. Было раннее утро, и мороз покрыл мадридскую землю ледяной коркой. Я надел теплую куртку, закутался в шарф и отправился в лавку купить газет и хлеба. Лавка располагается неподалеку от маленькой гранитной церквушки. Настоятель церкви дон Хосе каждый день приходит туда после утренней мессы и покупает газету «АБЦ». Обычно мы немного болтаем о жизни, о его пастве и о том, что хлеб с каждым днем становится все хуже. Люди заходят в лавку, делают покупки и торопятся к выходу. Да и сам я обычно спешу расплатиться и уйти. Но в тот день было так холодно, что лавочник разжег у входа жаровню, чтобы покупатели могли погреться. В лавке я застал дона Хосе в неизменном берете и двух пожилых каменщиков. И все мы, немногочисленные утренние посетители, окружили жаровню и протягивали руки к огню. То были благословенные минуты.

Пламя очага воздействует на человека удивительным образом. Никто не спешил по своим делам. Люди, каждый день забегающие в лавку купить хлеба, теперь вели неспешную беседу. Отец настоятель вдруг заговорил о тех днях, когда был совсем молодым священником в крошечном селении, затерянном где-то в Наварре, ездил на муле по обледеневшим дорогам и растапливал ладан на кухонном очаге. Я вспомнил жаровню на бабушкиной кухне, лавчонку, куда меня посылали за углем и тот день, когда по радио сообщили о смерти Пия XII. Один из каменщиков припомнил, что в детстве его заставляли пасти овец. Мальчик умел считать только до пяти и перекладывал камешки из одного кармана в другой, чтобы пересчитать свое стадо. Пламя жаровни сблизило нас. Еще вчера мы едва здоровались при встрече, а сегодня, за дружеской беседой у огня, рассказали о себе куда больше, чем сами хотели.

Испанское слово hogar, обозначающее очаг, происходит от огня. Оно восходит к латинским словам focus и lar. «Ларом» называли домашнего духа, хранителя семьи и ее очага. В прежние времена, когда царящий в мире холод пугал человека куда сильнее, чем сейчас, огонь очага давал тепло, покой и надежду. В современном обществе очаг почти утратил свое значение. Не считая случаев вроде этого, невероятных в эпоху фальшивой многословности и циничного стяжательства огромных супермаркетов, люди больше не собираются ни на кухне перед очагом, ни за обеденным столом, чтобы поговорить и посмотреть в глаза друг другу. Они предпочитают в молчании сидеть на диване и смотреть в одном направлении: в телевизор. И все же древние механизмы, атавистические инстинкты действуют по-прежнему. Иногда бывает достаточно одного холодного дня, чтобы огонь развеял наркотическое марево потребления и комфорта и пробудил родовую память о совсем другой жизни, заставил нас вновь почувствовать себя людьми и братьями. Чтобы мы с любопытством огляделись вокруг и посмотрели, наконец, в глаза друг другу. Чтобы все эти люди, не привыкшие толком здороваться, вспомнили о долгой и великой истории, которая объединяет их и значит куда больше сотен вещей, отдаляющих нас друг от друга.

В лавке стало больше покупателей и почти все подходили к огню. Тип в охотничьей куртке, который приехал на «БМВ» и сначала показался мне настоящим болваном, вдруг рассказал, что в детстве любил болеть: можно было не ходить в школу, а мама кормила его горячим бульоном. И тогда я понял, что он, в сущности, симпатичный парень. Каменщик, который в детстве был пастушонком, угостил всех сигаретами, и мы закурили прямо от очага. Даже лавочник не спешил обратно за кассу.

— Вот бы появилось больше очагов, — сказал я дону Хосе, протянув руки к огню, почти сплетя свои пальцы с пальцами собеседников.

— И ты это мне говоришь, сын мой, — засмеялся старый священник. — И ты это мне говоришь…

История пропаганды в первой мировой войне является прежде всего историей пропаганды ужасов. Именно с этого времени пропаганда становится чем-то вроде позорного клейма, налагаемого на противника; она завоевывает себе в широких кругах весьма дурную славу, которая до некоторой степени и объясняет ее успехи и неуспехи во время второй мировой войны. Двух десятилетий, прошедших со дня окончания первой мировой войны, оказалось недостаточно, чтобы забыть о пропаганде ужасов и этим освободить пропаганду военного времени от ее основного зла — лжи. Многие противники министра пропаганды Геббельса признавали за ним определенный пропагандистский талант, но нет никакого сомнения, что при существовавшем в ту пору положении вещей и при наличии богатого опыта пропаганды, извлеченного из первой мировой войны, сделать немецкий народ невосприимчивым к пропаганде противника мог и гораздо менее талантливый человек. Стоило только напомнить немцам об опасности пропаганды ужасов, о лорде Нортклиффе и о его методах. К тому же из памяти многих немцев, переживших первую мировую войну, все эти «ужасы» еще далеко не изгладились. В Германии не было ни одних курсов для пропагандистов и агитаторов, на которых ложь пропаганды противника не разоблачалась бы на основании устаревших уже приемов борьбы с пропагандой ужасов. Разоблачение вражеской пропаганды становилось предметом политических занятий в школах, а редакции газет и журналов были буквально завалены этими материалами.

По сути дела пропаганда ужасов не являлась уже настоящей пропагандой. «Факты», которыми она оперировала, представляли собой выдумки самого дурного пошиба. В массовой литературе еще в двадцатых годах были разоблачены наиболее известные факты лжи и вскрыты их корни. Ложь об отрубленных детских руках в самых различных версиях обошла всю мировую прессу. Даже в 1927 году эту ложь еще можно было встретить на страницах лотарингских школьных учебников, а в 1946 году ее приводил в качестве примера на Нюрнбергском процессе защитник радиокомментатора Ганса Фриче. Тысячи граждан со всех концов мира заявляли тогда о своей готовности усыновить изувеченных детей, и даже сам римский папа обещал выразить протест германскому правительству, если ему будут предъявлены неопровержимые данные. В своей книге «Diary of the World War» американский полковник Репингтон впоследствии отметил, что из всех этих случаев «не доказан ни один».

Огромную убедительную силу имела и легенда о «распятии канадца», и рассчитанная на католиков ложь о насилиях над монашками, и так называемые «показания свидетелей» о муках католических священников, которых якобы подвешивали к колоколам. Однако ни одно из этих обвинений, предъявленных Германии и распространенных пропагандой противника по всему миру, впоследствии не было доказано.

Самой гнусной и одновременно самой действенной ложью оказалось сообщение о том, что немцы перерабатывают трупы солдат, своих и чужих, на стеарин и на корм для свиней. Это сообщение вызвало во всем мире бурю негодования и послужило поводом для вступления Китая в войну на стороне Антанты. 30 апреля 1917 года английскому премьер-министру в палате общин был задан вопрос, намерен ли он принять меры к тому, чтобы в Египте, Индии и на всем Востоке стало известно, что немцы перерабатывают трупы собственных солдат и солдат противника на корм для свиней. Только в 1925 году эта ложь была. наконец, разоблачена в статье, появившейся в американской газете «Times Dispatch», которая писала по этому поводу: «Из всех ужасных орудий современной войны едва ли не первое место занимает пропаганда, являющаяся важной составной частью военной машины любой нации. Знаменитая история с трупами, которая во время войны довела ненависть народов к Германии до предела, объявлена сейчас английской палатой общин ложью. Несколько месяцев тому назад мир узнал о том, что эта ложь была сфабрикована и распространена одним из ловких офицеров английской разведки.

Несколько лет тому назад описание того, как кайзер добывает жир из трупов солдат, раздуло пламя ненависти среди американских граждан и среди народов других цивилизованных стран. Совершенно нормальные люди, узнав об этом, сжали кулаки и бросились к ближайшим бюро по вербовке в армию. Теперь им рассказывают, что в действительности они были обмануты и одурачены. В следующей войне пропаганда должна быть более хитрой и искусной, чем та, которую создала прошедшая война. Открытые признания в лжи, сделанные правительством, в которое народ верил, могут явиться роковыми».

ТелевЕдение

История в загоне

А ВЫ СМОТРЕЛИ?

В рамках празднования Дня России телеканал «Россия 1» показал фильм «Виват, Анна». Режиссёр Светлана Дружинина, верная своим эстетическим принципам, рассказала о временах бироновщины в жанре костюмного кино легко, не претендуя на глубокие исторические обобщения, однако ставить в вину художнику эту лёгкость не стоит – такова, собственно, и была задумка. Следует отметить несомненную важность обращения к теме истории нашей страны, актуальность задачи – популяризировать прошлое, говорить с детьми, подростками на понятном языке сюжетного, авантюрного кино. Однако лёгкий жанр не может в полной мере решить задачу, которую следовало бы сформулировать как государственную, с необходимым для этого финансированием и попечительством властей.

В 30-е годы отечественное кино решало эту задачу масштабно, и в более поздние советские времена кинематографисты продолжили традицию, а вот за последние 20 лет отечественная история ушла с экранов. А именно телевидение в первую очередь могло бы выполнить ответственную миссию – формировать образ Родины. Как это произошло и происходит во всех странах. У нас же государство даёт деньги подчас на антигосударственные проекты, в то время как необходима государственная программа воссоздания нашей истории на теле- и киноэкране.

Будем надеяться, что Светлана Дружинина не останется единственным воином на этом давно не паханном поле.

Сергей ОРЛОВ

televed@mail.ru

Прокомментировать > > >

Общая оценка: Оценить: 5,0 Проголосовало: 4 чел. 12345

Комментарии:

16 мая 2000 г.,16:32

Вот в очередной раз американские матери провели демонстрацию против свободной продажи оружия в США. Правда, другие американские матери тут же провели контрдемонстрацию. За оружие. Победили те, которые за.

Как-то раз поехали мы с моим калифорнийским собутыльником Сашей Дашевским (которого теперь чаще называют Alex Dashevsky) на так называемое gun show, куда-то в глушь – от down town Лос-Анджелеса час пилить по 101-му фривею. Ну, шоу там не было никакого. По нашим понятиям, это как бы такая барахолка на стадионе. Очень похоже! Только вместо китайских пуховиков и турецких Rollex там торговали стволами. Диапазон серьезный – от старинных кремневых пистолетов и ржавых ковбойских кольтов до «узи» и М-16. Черт знает что вообще такое! Впечатление было сильное, аналогичное тому, которое получал советский турист в Югославии в 70-е годы, тайком от парторга сбежав на стриптиз: столько всего, разевай варежку и пялься сколько хочешь, и доступность невероятная!

– И что, – говорю, – вот так вот запросто можно купить 16-зарядный пистолетик «беретта» 38-го калибра?

– Нет, шалишь! Все-таки контроль за торговлей оружием у нас серьезный! Заплатить можно сразу, а отдадут тебе недели через две. Чтоб не вышло так, что ты на кого-то обиделся, купил ствол и пошел обидчика мочить. Тем более на кой мне вторая «беретта», когда у меня одна уже есть? – степенно объяснил мне Саша, переходя из пистолетного ряда в ружейный, в котором он, не долго думая, прикупил себе советский карабин СКС; знаете, с таким стояли, не мигая, бойцы у Мавзолея, охраняя вечно живой труп. Примечательно, что у Саши даже документов не спросили.

– А как же контроль за оружием?

– А где ты тут видишь оружие? – спросил он, прищелкивая к карабину отдельно купленный магазин на 20 патронов. – Не знаешь ты американских законов! Все, что сделано до 1959 года, оружием не считается, это антиквариат!

Сильно, правда?

– А на кой тебе эти стволы? Ты зачем вооружаешься?

– Ну это ж мужская игрушка! И потом, я иногда на стрельбище езжу; все ж из своего пристрелянного ствола приятней шмалять, чем из постороннего…

Облизнувшись на карабин, как когда-то на «Архипелаг ГУЛАГ», я себе купил жалкий и ничтожный – против СКС – самурайский ножик и повез его тайком в Россию, домой.

А у нас-то другая жизнь. Теперь-то. А была когда-то – как у них, нормальная. Если помните, у Чехова студенты легко покупали в лавках револьверы, чтоб мечтать застрелиться от несчастной любви к какой-нибудь кокотке. И никакое МВД их не мучило своей бюрократией, даром что не то что губернаторов, царей в те годы отстреливали как хотели. Ну как можно взрослому человеку запрещать ношение пистолета? Он что, дитя несмышленое? Особенно если он в армии служил. Он же там не стрелял куда ни попадя из гаубицы и не кидался ядерными боеголовками – есть же мозги. Но большевики быстро сообразили, что к чему… Забрать у населения оружие! Приедь комиссары из продотряда к американскому свободному фермеру учить его жизни, он бы им, родным, живо мозги б повышибал из «винчестера», что твой Виннету. А у нас – пожалуйста: взяли безоружного кулака голыми руками. Ну и дураки. И которых взяли, и которые взяли.

А американцы – серьезный и взрослый народ, не такой наивный и простодушный, как мы. Мне американская позиция представляется такой: мол, мы люди свободные. Свободу нам добыли наши прадеды с оружием в руках. Не вы, бюрократы хреновы, нам дали свободу и оружие, не вам у нас это забирать. Да и попробуйте сунуться в мое частное владение без спросу – застрелю и буду по американским законам прав. Небось наши предки не дурней нас были, когда завели обыкновение держать на дому оружие. Или взять Израиль. Сунется ли кто с недобрыми намерениями в чужую квартиру, зная, что вооруженный взвод соседей немедленно прибежит защищать жертву – у каждого ж на дому автомат?

А дискуссии эти в Америке ох как давно идут. Разрешить или запретить? Помню одну давнишнюю дискуссию с громким поводом – когда ранили президента Рейгана. Помню, европейцы тогда козлили американцев, обзывали их тупыми ковбоями, у них-де там кто первый ствол выхватил, тот и умней… Что это нецивилизованно и несовременно, негуманно и неполиткорректно. И всех стрелков бешеных припомнили, которые после Вьетнама то и дело лезли на крыши и били прохожих из винтовок… В общем, много грязи было вылито на головы людей, не желающих поступаться своей свободой. Подводить итог той дискуссии репортеры пошли в госпиталь, в палату, где лежал подстреленный Рейган, который еще и непонятно было, выживет ли.

– Ну, отец родной, скажи нам перед смертью правду: ведь запретить?

– Ни в коем случае! – прохрипел Рейган (тот самый, кто пообещал сокрушить одну империю зла, не важно какую – ее уж давно нету, дело прошлое).

Ну что тут сказать? Одни люди готовы отдать жизнь ради свободы. А другие просят: обращайтесь, пожалуйста, с нами как с идиотами. Не давайте нам пистолетов, а также спичек, острых предметов и денег, потому что мы дурные и за свои поступки отвечать не можем.

Люди, да, несовершенны – но едва ли они станут лучше, если всех одеть в смирительные рубашки. По мне, так пусть лучше человечество вымрет, но зато по гамбургскому счету, нежели будет коротать дни в дурдоме. Там не то что пистолетов людям не доверяют, но еще и стены обивают мягким и следят, чтоб кто не покусал соседа. Но зубы при этом все ж не вырывают, заметьте.

Так может статься, самое разумное — бежать в армию? 29 июня заговорщики скачут к Петергофу и застают не потешные экзерциции деревянными мушкетами. Орудия откачены и направлены на дорогу, около них замерли солдаты с раскаленными прутьями, лица их решительны и грозны.

Так же грозно стоит пехотное каре с заряженными мушкетами, готовое выполнить свой долг. Страшно попасть пулей хоть в одного гвардейца? Гм… А как сами гвардейцы? Готовы они умирать за матушку–императрицу? Есть и такие, что готовы, потому что уже плюнули в колодец, отрезали себе все пути назад, сожгли мосты, перешли Рубикон. У них только два пути: в царедворцы матушки Екатерины или на плаху. Пасть на поле боя — далеко не худший вариант, пусть даже поле боя не с турками, не с пруссаками, а поле гражданской войны.

Представим себе худшее: решительную атаку гвардейцев во главе с братьями Орловыми. Пусть гвардия, теряя своих от пушечного и ружейного огня, сомнет, изрубит триста верных голштинцев. Пусть визжащая картечь минует Орловых и других самых злых и решительных. Пусть останутся на дороге, петляющей вдоль Финского залива, «только» десятки менее опасных и отчаянных.

К вечеру 29 июня можно двигаться дальше… Но император со свитой, нахлестывая, меняя коней, уже приближается к Нарве. Пройдут считаные дни, и российская армия во главе со своим законным императором подойдет к Петербургу.

И тут–то становится очевидно, как слаба опора Екатерины. Ее шанс — мгновенный неожиданный удар, моментальная победа, стремительное, за считанные дни, закрепление этой победы. Другого шанса не было и нет. Серьезная гражданская война, движение к Петербургу полевой армии означает для нее мгновенный и верный конец.

Действительно, что могут противопоставить Екатерина и несколько гвардейцев законному императору и армии? Сановники и гвардейцы хорошо умеют интриговать, ловить рыбку в мутной водице. Здесь же надо не врать и вилять, не принимать картинные позы, не душить беззащитного и безоружного. Тут приходится всерьез воевать. И кто будет этим заниматься?

Кто за Екатерину? Народ? Нет, широкие слои народа однозначно на стороне императора. Дворянство? Большинство дворян совершенно не заинтересованы в смене своего императора. Абсолютное большинство армейских офицеров и значительное число гвардейцев или «за» Петра, или, по крайней мере, нейтральны. «За» Екатерину — кучка людей, верхушка управленческого аппарата и часть гвардии. При моментальном ударе это сила — в их руках все «командные высоты» в государстве. А если удар не моментальный?

Пусть даже Екатерина, готовясь к отражению армии, соберет несколько тысяч «рабски преданных» ей людей. Кто из них действительно способен сражаться? Болезненно жирный Разумовский? Сановники Сената и Синода, которых сама Екатерина именовала «старыми бабами»? Священники? «Народ», то есть толпы обывателей? Сугубо гражданский Теплов?

Реально могут оказать сопротивление только часть гвардейцев. Пусть даже вся гвардия изъявит готовность «умереть за престол матушки–государыни». Что это даст? Боевые части, испытанные в огне Семилетней войны, идут против столичных полуразбойников. Десятки тысяч профессиональных военных против считаных сотен отчаянных, крепких, но никогда не выходивших на поле боя.

В гражданских войнах неизбежны разброд и шатания, как только любая сила начинает проигрывать. Едва к Петербургу подойдет армия, гвардия побежит. Уличных боев не будет вообще или будут какие–то мелкие, ничего не значащие сами по себе эпизоды.

Что может сделать Екатерина? Вариантов несколько.

Бежать и просить помощи за границей? Но бежать ей совершенно некуда. Фридрих давно проглотил Ангальт–Цербстское герцогство, а Фридриху она нужна не больше прошлогоднего снега. И вообще никому не нужна. Кто она? Так, мелкая мятежница, постылая жена законного императора Российской империи, вздумавшая интриговать против законной власти мужа.

Покончить с собой? На это она не способна.

Сражаться и умереть? На это она способна еще меньше.

Интриговать, врать, «сдавать» верных Орловых и пытаться оказаться «ни при чем»? Но такой возможности нет. Использовать сына Павла как щит, прикрываться им как заложником? Но император не любит сына да и сомневается в своем отцовстве.

Не говоря ни о чем другом, Пётр III молод, активен. Воронцова родит ему новых детей.

В общем, нет никаких реальных шансов. Нет даже шансов затягивать гражданскую войну, рассчитывая на приемлемый мир с победителем.

Варианты исключительно в том, как именно сложится судьба каждого из заговорщиков: позорной казнью на плахе, вечной ссылкой в Туруханск, бегством за границу и долгой жизнью всеми забытых, никому не нужных «бывших».

Возможно, сам Пётр III по своей доброте и отправил бы Екатерину за границу. Даже деньгами снабдил бы. Но решай дело суд — и даме оставалось бы только поискать подходящую корзинку для головы. Или отрубленную голову Софии Фредерики насадили бы на кол? Говоря между нами, она этого вполне заслуживала.

-

-

-

-

-

-

-

-

-

-

-

Многие московские предприниматели жалуются, что москвичи «не хотят работать», а если соизволят взяться на работу, то выполняют её скверно, но мнения о себе очень высокого. Так что предпочтительнее нанять мигранта.

Только 99,9 % москвичей — дети мигрантов. Либо мигранты, которые уже укоренились и перестали быть мигрантами. В каждую страну едут на особых условиях. От приезжающих в Московию не требуют того, что требуют от приезжающих в Голландию или Польшу. Обязательны: готовность терпеть унижения, обман, начальственное хамство. Крайне желательны бесчеловечность и то своеобразное извращение душевного уклада, которое именуется достоевщиной.

Демон Максвелла был фантазией: что было бы, если бы все быстрые молекулы собирались в одном сосуде, все медленные в другом. Демон Москвы не фантазия: он не обязательно отбирает для работы в Москве непорядочных, но обязательны отсеивает порядочных. Это относится и к украинцам, и к американцам, и к тем «западным русским», которые так много сделали в 1990-е годы, чтобы затоптать ростки свободы в России. Поступок неприличный, но прилично оплаченный.

Те же самые работодатели, которые жалуются на москвичей, сами, естественно, москвичи. Это не означает, что они плохие работодатели. Хочется верить, — прекрасные. За единственным исключением: они аполитичны, и аполитичны демонстративно. Они смело говорят, что государство ужасное, чиновничье, коррумпированное — и ещё смелее добавляют, что ничего с этим поделать не могут и не желают.

Москвич 20 лет со средним образованием, который не желает ни учиться, ни работать, а желает вести жизнь люмпена за счёт родителей и прочих лохов, — не идеал профессионала. Однако, москвич 40 лет с высшим образованием, деловой хваткой, порядочный в бизнесе, однако, принципиально аполитичный, — тоже не идеал профессионала.

Европейскую демократию и свободу не князья подарили мещанам, а мещане, буржуа, предприниматели выгрызли у князей и чиновников. Выгрызли и продолжают выгрызать — на каждых выборах и между выборами в политической деятельности.

Упрёк в лени и люмпенстве относится не только к тем москвичам, которые нищие рабы и не хотят выбиться из нищеты, но и к тем москвичам, которые богатые рабы и не хотят выбиться из рабства. Мотивы бедных нищих и богатых нищих совпадают — страх, лень, отчасти хищничество. Легкомыслие. Поклонению Авосю и Небосю.

В одном отношении нищие рабы разумнее, прагматичнее богатых: они знают, что в деспотии быть богатым опасно. Придут и за теми нэпманами, которые принципиально аполитичны. Придут, даже если нефть не подешевеет, просто из профилактики, чтобы не слишком много о себе думали. В конце концов деспотизм оставляет лишь импортных нэпманов — их присутствие в системе не так оскорбляет достоинство деспотии.

Так что лучше не ругаться и плеваться друг в друга, а посмотреть себе в душу и спросить: «А мы с тобой, душа моя, грызли или — не грызли?

Дальнейшая судьба Уильяма Ригли складывалась по обкатанному сценарию. В 1919 году, явно вдохновившись примером Уильяма Рандольфа Хёрста, Уильям Ригли приобрел по бросовой цене (3 миллиона 300 тысяч долларов) большой остров Санта-Каталина, расположенный в 30 километрах от побережья на полпути между Лос-Анджелесом и Сан-Диего, и энергично занялся его переустройством в рукодельный Парадиз: завез китов, диких козлов, летающих рыб и бизонов (для съемки фильмов), импортировал со всего света редких птиц, предварительно соорудив гигантскую клеть, построил семейный замок, шикарнейшую гостиницу для туристов, казино, концертный зал, танцплощадку, наладил регулярное паромное сообщение с Большой землей, ну и еще, по мелочи, — провел геологическую разведку и открыл добычу серебра, меди и цинка.

Местные жители боготворили «жвачного короля», обеспечившего их трудовую занятость на поколения вперед, а звездная голливудская тусовка «Рычащих Двадцатых» с превеликим удовольствием отрывалась по уик-эндам на волшебном острове.

В 1921 году Уильям Ригли окончательно понял, что жизнь удалась, и расслабился: скинул корпоративную текучку на плечи сына — Филиппа Найта Ригли и, купив любимую бейсбольную команду Chicago Cubs, сосредоточился на скромных мужских радостях: обустройстве стадиона, поисках нового тренера, покупке на стороне перспективных игроков и выездных тренировочных сессиях на специально созданной по такому случаю площадке на острове Каталина.

В 1924-м Великий Технолог Продаж поставил заключительную жирную точку в череде жизненных свершений: воздвиг в самом сердце Чикаго штаб-квартиру компании — Wrigley Building, справедливо считающуюся сегодня одной из главных визитных карточек города. Не беда, что ключом архитектурного ансамбля выступает 27-этажная реплика севильской колокольни Хиральда — в конце концов, средневековая испанская красавица тоже изначально являлась минаретом династии Альмохадов. Главное, Уильям Ригли искренне старался: принести пользу людям, украсить любимый город, увековечить память блестящих деловых свершений воздвигнутой им на пустом месте империи.

Поначалу гонка вооружений казалась странной, поскольку Трумэн, вопреки земной логике противостояния, вопреки уровню военной техники того времени, категорически возражал против увеличения числа самолетов ВВС США! Почему? Не шла ли в трумэновских рассуждениях речь о другом гипотетическом противнике, который вслух не назывался, но оценка технических возможностей которого (в соответствии с запиской Туайнинга и по изучавшимся обломкам) лишала сна, а воспроизведение хотя бы некоторых летных характеристик требовало срочной мобилизации всех ресурсов? И в то же время этого возможного противника нельзя было назвать вслух по соображениям национальной безопасности. Но если противник не называется, то каким образом добиться выделения колоссальных средств на проведение соответствующих работ? В 1948 году, сразу после принятия бюджета, Трумэн встретился (20 и 26 марта) с президентами двух крупнейших в то время авиастроительных компаний, «Мак-Доннел — Дуглас» и «Боинг», и информировал их о предстоящих больших проектах, рассчитанных на многие годы. Так началась работа над самыми секретными программами.

Корреспондент «Нью-Йорк Тайме» Артур Крок встретился с Трумэном 7 апреля 1948 года. Трумэн говорил о вооруженных силах, о причине, по которой он был за меньший объем ВВС, чем это предлагал министр Саймингтон и другие генералы ВВС. В частности, Трумэн сказал:

— Мы на пороге открытия в летном деле, которое сделает ненужным все, что мы создали до сих пор.

Авиационная промышленность, полагал Трумэн, должна быть готова к изменению планов. И если по другим вопросам рекомендации личных советников президента были порой противоречивы, то по этому пункту позиция была четкой.

О каком таком открытии века могла идти речь? На пороге какого великого открытия видел Трумэн авиацию, если за прошедшие с тех пор пятьдесят лет оно так и не заявило о себе? Американские историки все еще не могут найти ответ на эту загадку. С тех пор прошли десятилетия, ничто из созданного не было отправлено на свалку, как это предполагал Трумэн. Самолетостроение сохранило и даже расширило свои позиции, а ракетной техникой занимались, занимаются и будут заниматься в обозримом будущем.

Не ждал ли Трумэн, что его специалисты сумеют быстро раскрыть секреты летающих тарелок, найденных летом 1947 года в штате Нью-Мексико? Вот «чудо-юдо», лежит рядом, ученые ходят вокруг, еще немного, еще чуть-чуть — и раскроют секреты внеземной техники... Действительно, такой прорыв в будущее мог сделать ненужным все созданное до сих пор. Но если Трумэн надеялся на это открытие века, то XX век его так и не дождался. Похоже, орешек оказался крепким...

Сегодня ясно, что другого подходящего объяснения ожидавшемуся, но пока так и не появившемуся великому открытию нет.

***

В сентябре 1949 года сын Брейзела, Билл, рассказал приятелям в одном из баров Короны, что у него есть немного кусочков, найденных на поле с обломками. На следующий день к нему явились четверо военных во главе с капитаном и отобрали предмет хвастовства.

Биографическая справка: Егор Владимирович Яковлев родился в 1930 году в Москве. Образование высшее, окончил Московский государственный историко-архивный институт.

В 1986–1991 годы — главный редактор газеты «Московские новости». «Сторонник горбачевской перестройки. Многолетие связан с Александром Яковлевым. Опираясь на его поддержку, противостоял давлению крайне правых сил, призывающих в расправе над газетой». (Попцов О.М., «Хроника времен «царя Бориса», М., «Совершенно секретно», 1996, с. 476). «Егор Яковлев превратил рекламно-экспортные «Московские новости» в символ гласности». («Новое время», N 49, 1992, с.6).

В 1991 году стал председателем Всесоюзной государственной телерадиокомпании, членом Политического консультативного совета при Президенте СССР. В 1991–1992 годы — председатель государственной телерадиокомпании «Останкино».

В ноябре 1992 года указом Президента РФ освобожден от занимаемой должности в связи с переходом на другую работу. «Он позднее объяснил свою отставку как месть за независимость, за самостоятельность, за то, что он — не «человек стаи». (Ельцин Б.Н., «Записки Президента», М., «Огонек», 1994, с.301). «Несправедливость президентского шага была очевидной. Формальной причиной сочли антиосетинский фильм. Истинную остается лишь предполагать». (Попцов О.М., «Хроника времен «царя Бориса», М., «Совершенно секретно», 1996, с. 476). «…Такого унизительного освобождения от должности он не мог предвидеть». («Новое время», N 49, 1992, с.6).

В 1992 году — генеральный директор специализированного государственного предприятия по производству телерадиопечатной продукции Российской государственной телерадиовещательной компании «Останкино» (госпредприятие «РТВ-Пресс»). В 1992 году — учредитель и главный редактор еженедельника «Общая газета» (одновременно).

Как сложно бывает обывателю докопаться до истины по сообщениям прессы, в массе своей страдающим и поверхностностью взглядов, и удручающими смысловыми искажениями. В конце октября 2007 года телетайпная лента канала НТВ транслировала сенсацию: «Европейский верховный суд отменил знаменитый протекционистский «Закон о «Фольксвагене». Аргументы Германии признаны неубедительными. Документ был принят в 1960 году, чтобы не дать иностранцам скупить национальное достояние. По нему, даже если у кого-то и оказалось в руках более 20% акций «Фольксвагена» (Volkswagen), голосов все равно будет только 20%. Больше всего этому рады в «Порше» (Porsche) — у них 31% акций «Фольксвагена». Закон был для компании камнем преткновения, не давая возможности поглотить компании крупнейшего автопроизводителя Старого Света».

Заметка лепит в воображении читателя рельефный образ добряка «Фольксвагена», над которым коварным ястребом завис «Порше» — изготовитель элитных спортивных автомобилей, получивший от нужных людей в Брюсселе карт-бланш на растерзание немецкого народного достояния. Разумеется, НТВ новость не придумала, а лишь тиражировала легенду, созданную для глобального потребления: «Решение Европейского суда открывает двери для формального поглощения «Фольксвагена» со стороны «Порше», который на протяжении последних двух лет аккумулировал 31% акций компании» (The Financial Times).

Развеять обрисованную схему по ветру можно элементарным сопоставлением хронологии: «Порше» приступил к скупке акций «Фольксвагена» после того, как Брюссель заявил о намерении принудить Германию к исполнению закона Евросоюза о «свободном перемещении капитала». При этом «Порше» постоянно подчеркивал оборонный характер своих действий — увеличение его доли в акционерном капитале «Фольксвагена» направлено не на поглощение, а на защиту компании от международных финансовых групп, которые на момент инициации демарша Евросоюза уже контролировали 32,4% Volkswagen AG.

Да и о каком поглощении может идти речь, если в самых истоках мечта Адольфа Гитлера о народном автомобиле обрела плоть и форму только после того, как австрийский инженер Фердинанд Порше оплодотворил ее своим дизайнерским гением? Связи семьи Порше с родным детищем не прекращались даже в самые превратные моменты истории: в 1945 году, когда «Фольксваген» находился под прямым контролем британского оккупационного контингента, а Фердинанд Порше сидел во французской тюрьме по обвинению в соучастии в военных преступлениях, его сын Ферри продолжал доработку дизайна легендарного «Жука». Все последующие годы представители семьи Порше, помимо прямой финансовой вовлеченности в дела «Фольксвагена», принимали непосредственное участие и в управлении компанией: Фердинанд Пиэх, внук Фердинанда Порше, на протяжении 20 лет (1973–2002) являлся несменным председателем правления и генеральным директором «народного автомобиля».

Вот и получается, что говорить о поглощении «Фольксвагена» компанией «Порше» можно лишь в контексте семейных разборок. Однако, кроме этих разборок, в истории «Фольксвагена» таится такое множество тонких и поучительных моментов, что было бы непростительной расточительностью оставить ее за бортом «Чужих уроков».

Я только что получил замечательную гравюру. Ночь в Нью-Йорке и Бруклинский мост, покрытый снегом. Эту гравюру создал Мэджилл в 1995 году. Мост на ней теряется в серой дымке, а на первом плане — светящийся фонарь и засыпанная снегом скамейка. Гравюру прислал Говард Моргейм, мой американский агент и друг. На самом деле — даже больше, чем друг. Как-то вечером, в японском ресторане, когда съеденные суси уже лезли у нас из ушей, а языки горели от сакэ, мы поклялись быть кровными братьями, пока смерть не разлучит нас. С тех пор мы и вправду братья. Говард приедет в Испанию через несколько дней за моим новым романом. Конец работы над новой книгой всегда позволяет мне собрать вместе старых друзей: из университета в Мурсии приезжает профессор грамматики, горец Монтанер спускается с пиренейских отрогов, Сеальтиель Алатристе привозит из Мехико бутылку текилы, Клод Глютнц бросает фотографировать войну и переселяется из своего дома в Лозанне в отель «Суесиа» в Мадриде, а Антонио Карденаль на время забывает о Летиции Каста. На этот раз к ним присоединится Говард Моргейм. Одна мысль об этом поднимает мне настроение. Я очень люблю Говарда.

Говард Моргейм — один из трех симпатичных американцев, которые помогли мне избавиться от немалой части стереотипов и предрассудков относительно своей страны. Двое других — это Дренка, мой славный и трудолюбивый нью-йоркский издатель, и гениальный чудак Дэниел Шерр. Поход в ресторан с Дэниелом неизменно превращается в настоящий спектакль: этот тип наполовину еврей, наполовину араб, да к тому же еще и вегетарианец. Ваш покорный слуга, европеец, вполне довольный своим средиземноморским происхождением, никогда не мечтал посетить Соединенные Штаты. За двадцать с лишним лет скитаний у меня так и возникло желания побывать в этой стране. Пусть себе едут, кому интересно. Теперь я думаю, что менять иногда свое мнение если не мудро, то уж наверняка честно. Когда я все же отправился в Штаты по неотложным издательским делам, многие из моих самых серьезных опасений не замедлили подтвердиться. Однако мне посчастливилось обнаружить по-настоящему красивые и волнующие вещи, места и лица. Я нашел там благородство, культуру и друзей. Меня поразили книжные магазины, библиотеки, галереи и необычные музеи. Я повстречал людей, которые рассуждали об истории моей страны с глубиной, которой не хватает слишком многим испанцам.

С Говардом мы дружим уже несколько лет; с тех пор, как я показал ему Севилью и бары Трианы, и подарил серебряный кубок из ювелирного магазина в Кампане, неподалеку от киоска моего приятеля Курро. Это был настоящий кубок тореро. На нем не успели выгравировать имя, и Говард сделал это дома, у бруклинского ювелира. Мой друг родился в Бруклине и живет в нем до сих пор, правда, теперь в доме с видом на реку и мост. Говард — воплощение американской мечты. Он из бедной семьи, работал как проклятый и наконец смог купить себе превосходный дом. Этот дом — единственное, что жена Говарда оставила ему после развода. Рок-певица, смуглая красавица, она разбила моему другу сердце, но зато подарила ему прекрасную дочь, которую Говард обожает. Он подружился с новым бойфрендом своей жены, чтобы почаще видеть дочурку. Элегантность и европейские манеры Говарада очень нравятся женщинам, но ни одной из них он не позволяет встать между собой и своей дочерью. Они часто гуляют по Бруклинскому мосту, взявшись за руки, как двое влюбленных. Иногда Говард оборачивается ко мне и говорит: «Ты только посмотри на нее. Посмотри, какие глаза. Она так же красива, как ее мать, чертова ведьма!»

Как видите, Бруклинский мост играет в нашей истории не последнюю роль. Еще нам нравится ресторан прямо под ним, напротив Манхэттена. Это здесь Говард сказал мне, что гордится своим происхождением — гордится, что был нищим пареньком из Бруклина. Он так пылко говорил о своем квартале, этот элегантный космополит. «Ты заметил, — спросил меня Говард, — что в любом голливудском фильме о войне есть крепкий парень из Бруклина?» На самом деле он говорил о себе самом, вспоминал собственное детство. И, слушая его, я понял Соединенные Штаты так хорошо, как не смог бы понять за всю свою жизнь. Особенно в тот момент, когда Говард вдруг задумался о чем-то и наконец гордо произнес: «My city», показав на небоскребы по ту сторону Гудзона. В тот момент я сумел полюбить Нью-Йорк почти так же, как мой друг.

Мы уделили так много внимания дихотомии Первой и Второй Сил, представленной в сознании турецкого общества, не только потому, что загадочным образом аналогичная конструкция выстраивается сегодня и в политической жизни нашего Отечества (явление ubi et orbi «Справедливой России»).

Нам также хотелось обратить внимание читателей на химеричность обеих идеологий: формулы «госкапитализм + общественный модернизм», с одной стороны, и «экономический либерализм + общественный консерватизм» — с другой. Для ясности картины позволим себе игривую аналогию: Вторая Сила Турции — это некое соединение Немцова с Чубайсом в экономике и Проханова с РПЦ — в общественной жизни. Представили химеру? Содрогнулись? То-то и оно.

Теперь можно сформулировать и главную интригу нашей истории: стоит ли ожидать появления на турецком горизонте Третьей Силы, реализующей более осмысленную формулу «либерализм в экономике + модернизм в общественной жизни»? Судя по

Koсs Holding, ответ — положительный: сегодня эту империю возглавляет внук Вехби Мустафа Коч — человек, чье образование (Lyceum Alpinum Zuoz в Швейцарии и Университет Джорджа Вашингтона в США) не оставляет ни малейшего сомнения в том, какие экономические и общественно-политические идеи он исповедует. Наблюдая за последними телодвижениями

Koсs Holding — от адаптации корпоративной фанк-культуры до активности в сфере планирования семьи, — можно предположить, что новый вектор развития компании выстраивается по американской бизнес-модели, которая, в свою очередь, и представляет собой квинтэссенцию Третьей Силы. Что ж, поживем — увидим.

У двух самых больших и сильных государств Европы, Третьего рейха и СССР, и правда много общего.

1) После Мировой войны 1914–1918 годов в Германии и России идет жестокая Гражданская война. Формы этой войны разные, не совпадают ее ожесточенные и более спокойные фазы. Но граждане и Германии, и бывшей Российской империи воюют друг с другом. Хорошо, если воюют словами, в газетах или на митингах. Но чаще воюют не одними словами. Гремят выстрелы, идут в ход ножи и кастеты, льется человеческая кровь.

2) В каждом из этих государств приходит к власти партия социалистов—единомышленников, выросшая из кучки людей до структуры, объединяющей миллионы людей.

Придя к власти, такая «партия нового типа» начинает строить новое общество.

3) Третий рейх и СССР — предельно агрессивные государства, исходно стремящиеся к расширению своих пределов.

Но есть и серьезные различия

1) Идеология «интернациональных коммунистов» в СССР требует намного более глобального изменения общества.

Раз так — то и крови будет пролито больше. И жизнь отдельного человека в СССР будет менее комфортной, гарантированной и спокойной.

В Третьем рейхе сохраняется многое из нормальной человеческой жизни: в первую очередь частная собственность и семья. В 1940 году в Артеке был слет пионеров—героев, повторивших подвиг Павлика Морозова. В Германии абсолютно невозможен слет членов Гитлерюгенда, сдавших в гестапо своих отцов.

Власть в Третьем рейхе имеет четко оговоренные границы. Пока человек не переступил их — он в безопасности.

— Гитлер точно проиграет войну!

— Почему?!

— Да тут все анекдоты про Гитлера травят… прямо в очередях… Попробовал бы кто у нас про Сталина…

2) «Интернациональные коммунисты» могут опираться на гораздо большее число людей в разных странах.

Хотя бы теоретически все трудящиеся всего мира могут стать коммунистами, создать свои Советские Социалистические республики. В том числе Советскую Социалистическую Республику Бразилия и Советскую Социалистическую Республику Австралия. Труженики полей Пенсильванщины могут начать битву за урожай, а рабочие Сицилии могут организовать соцсоревнование по всем правилам революционного энтузиазма.

Путь открыт всем, нет никаких ограничений.

«Национальных социалистов» Германии ограничивает собственная идеология: расовая теория. Народы мира можно покорить, но никак невозможно сделать «неарийца» «арийцем». Число «своих» заранее ограничено, нет пафоса бесконечного расширения числа единомышленников и «партейгеноссен».

3) Нацистская пропаганда намного менее успешна. Даже когда она объявляла «арийцами» и «нордической расой» британцев или скандинавов, те думали совершенно иначе.

Идеология «крови и почвы»? Но у каждого народа своя кровь, и у каждой страны своя почва. Пойди объедини…

4) «Интернациональные коммунисты» стремятся к намного большему переделу мира. Их цель — «Всемирный Советский Союз», о котором поет Рот Фронт. В этом есть смысл, потому что все народы мира могут совершить социалистические революции.

«Национальные социалисты» хотят намного меньшего: объединить всех немцев и подчинить страны, в которых живут этнические немцы, «volksdeutsche». Что делать с остальным миром, им не очень понятно. Сделаться самым сильным государством, господствующим на земном шаре? Это предел возможного.

Ведь даже если они завоюют весь мир, получится такое странное лоскутное государство, вроде феодальных империй. Большинство населения земного шара — люди «низких рас», они даже теоретически никогда не смогут стать национал—социалистами. Они — покоренные, рабы… и только. Еще древние римляне знали, что «имеющий раба имеет врага». Идеология нацизма не позволяла делать хотя бы часть покоренных единомышленниками, усиливающими победителя.

5) «Интернациональные коммунисты» намного хитрее и лицемернее. Истребляя своих врагов и целые классы общества, коммунисты скрывали это изо всех сил. Стремясь покорить мир, говорили об «освобождении народов». Изымали книги из библиотек, но не жгли из них костров.

Нацисты же прямолинейны, как дубинка в руках рот—Фронтовца или штурмовика. Они и книги сжигали публично, и врагов истребляли публично. Они открыто заявляют, что не считают другие народы равными себе. О стремлении всех покорить и подчинить заявляют совершенно откровенно.

Ведомство Геббельса так и называется — «Министерство пропаганды». Оккупацию нацисты называют оккупацией, покорение — покорением. Так невозможно привлекать на свою сторону, так можно самое большее — устрашать. Но ведь и устрашенные не полюбят того, кто их пугает. Они все равно будут искать способа с ним расправиться.

В политике нацисты ведут себя, как отрицательные герои сказок Маршака! У Маршака Волк четко выдает свою политическую программу:

Ловить мышат,

Давить лягушат,

Ежей душить,

Петухов потрошить!!!

Такая пропаганда плохо кончилась для Волка… Плохо кончилась она и для Геббельса.

Но независимо от различий между собой, к середине 1930–х годов социалисты образовали целый пояс агрессивных и могучих государств. Эти государства стремятся не просто к переделу мира. Они хотят изменить политическую систему в мире и в каждой из завоеванных ими стран.

Когда в нашей стране поменяли президента, западные журналисты вместо прежнего дежурного вопроса “Нравится ли вам Путин?” стали спрашивать “Что собой представляет Медведев?”. Я честно отвечала — не знаю. Впрочем, никто в стране не знал. Человек возник из воздуха. Известно, что юрист.

Скоро узнаем, — отвечала я. — Если Ходорковского отпустят, значит, это самостоятельная политическая фигура. Если нет — лицо фиктивное.

Ходорковского не отпустили. Более того, затеяли еще одно дело, на этот раз уже совершенно высосанное из пальца. А Ходорковский в этих обстоятельствах ведет себя замечательно — с чувством собственного достоинства, бесстрашно и даже, пожалуй, дерзко.

У меня своя личная история: я вообще-то не люблю богатых. У меня обостренное чувство социальной справедливости, мне за богатых бывает стыдно.

Это мой предрассудок, я признаю. У других тоже бывают слабо мотивированные пристрастия: одни не любят евреев, другие таджиков, третьи милиционеров, четвертые — собак породы пит-буль.

Я ни “Юкосом”, ни Ходорковским особенно не интересовалась, пока не обнаружила в разъездах по нашей бескрайней родине, что, куда я ни попадаю, всюду работают программы Ходорковского: в детских домах и колониях, в школах и в университетах. А я, надо сказать, несколько лет тому назад была в Стенфордском университете, придуманном и построенном на деньги одного очень жесткого и даже с подмоченной репутацией капиталиста, мистера Стенфорда. Я эту историю внимательно изучила. Стенфордом восхитилась. И поняла, что нашей стране не хватает таких людей. То есть они — Боткины, Солдатенковы, Щукины, Хлудовы, Третьяковы — были в изобилии в начале ХХ века, но советская власть их истребила. И вот именно когда я обратила внимание на огромный размах социальной благотворительности Михаила Борисовича Ходорковского, я обрадовалась и подумала: наше дело не так безнадежно.

Вскоре как раз Ходорковского скрутили, компанию его забрали и, кажется, развалили, или во всяком случае “распилили”, а от огромной, прекрасно организованной системы благотворительности остался, кажется, один интернат для детей-сирот “Коралово”. Его пока еще не удалось развалить и захватить хорошую под ним землю.

Словом, чем дальше, тем мне больше нравился Ходорковский — вплоть до того, что вступила я с ним в опосредованный (через адвокатов) контакт. Задала кое-какие вопросы. Получила ответы, которые меня в большой степени удовлетворили.

Теперь я знаю об обстоятельствах этого дела гораздо больше, чем год тому назад. Все гораздо хуже, чем может показаться с первого взгляда.

Отбросим безусловные аргументы в пользу сегодняшнего дня: в конце концов не расстреляли в подвале Лубянки на третий день после постановления “тройки”, не отравили радиоактивным плутонием или ядовитой колбасой, а организовали дорогостоящий процесс. Держали в Читинской области, откуда перевезли на процесс в Москву не в теплушке, а на самолете, а керосин нынче дорог. Платят зарплату судье, прокурорам, охранникам, уборщицам, шоферу, который привозит заключенных Ходорковского и Лебедева на процесс четыре раза в неделю на бронированном чудовище большой, огромной даже стоимости.

Мы, налогоплательщики, оплачиваем это долгоиграющее издевательство над здравым смыслом. Мы, граждане, ничего не можем сделать, чтобы прекратить этот фарс. Мы, родители детей, которым жить в этой стране, ничего не можем сделать, чтобы изменить то, что никому не нравится. Это опасно для будущего.

Я — за Ходорковского и Лебедева. Против абсурда и беззакония. Против бездарности и лжи.

Людмила Улицкая

Гуманитарий

Боимся ЕГЭ?

ШКОЛЬНАЯ РЕФОРМА: ВЗГЛЯД ИЗНУТРИ

Старшее поколение часто ругает ЕГЭ и оплакивает сочинение. Моя бабушка, например, очень возмутилась, узнав, что мы не будем приходить с цветами в школу и в течение шести часов «сочинять». Так вот, хочу успокоить тех, кто думает, будто творчество забыто. В ЕГЭ по русскому языку часть С – это полноценное сочинение по проблемному тексту, причём в работе необходимо привести два аргумента из художественной литературы или истории. Тем же одиннадцатиклассникам, которые собираются сдавать литературу, придётся писать ещё и полноценное сочинение, только даётся на него не шесть часов, а в два раза меньше.

ЕГЭ – это экзамен, который заставляет серьёзно готовиться. Он включает проверку не только умения письменно излагать свои мысли, но и знание правил орфографии, пунктуации и других разделов великого и могучего. Приходится повторять весь школьный курс русского языка. Ещё одно преимущество единого госэкзамена в том, что в течение последнего года обучения мы постоянно сдаём так называемые пробные ЕГЭ. Это работа, которую в один и тот же день пишут все одиннадцатиклассники страны, задания присылают в каждую школу прямо из Федерального института педагогических измерений (ФИПИ). Проверка работ проходит так же, как на настоящем экзамене: ответы на части А и В проверяет компьютер, а выполненные задания части С сканируются и отсылаются в ФИПИ. После объявления результатов любой ученик может узнать свои ошибки на сайте www. mioo. ru, введя логин и пароль.

Многие аргументируют своё отрицательное отношение к нововведению тем, что учащимся очень сложно проходить тестирование в чужой школе, среди незнакомых людей. Это действительно нелегко. Однако хочу напомнить, что раньше абитуриентам приходилось сдавать вступительные экзамены непосредственно в вузе, что было, на мой взгляд, ничуть не меньшим нервным потрясением.

Безусловно, не стоит идеализировать систему ЕГЭ. Один из главных её недостатков в том, что знаний школьной программы для получения высоких баллов недостаточно. Особенно это касается предметов по выбору. Если по русскому языку и по математике ещё можно набрать около 80 баллов, не занимаясь дополнительно, то в случае с такими дисциплинами, как литература, химия или информатика, это невозможно. И дело вовсе не в том, что учителя что-то там упускают, просто ЕГЭ действительно ориентирован на более глубокие знания по предмету. К примеру, список произведений, знание которых требуется для успешной сдачи единого экзамена по литературе, включает в себя большее количество книг, нежели предусмотрено программой. Получается, что проверяется не только усвоение школьного курса, но и знание дополнительных материалов. Хотя, с другой стороны, подобный уровень сложности можно считать вполне справедливым по отношению к предметам, которые затем будут подробно изучаться в вузе.

Что же касается самого процесса экзамена, то здесь мнения учеников сильно расходятся. Одни говорят, что им легче его сдавать, когда напротив сидит преподаватель, который может помочь и даже подсказать. Другие же, наоборот, считают, что лучше тест, потому что для компьютера не существует таких понятий, как симпатия и антипатия. Действительно, вне зависимости от того, был ли абитуриент знаком с преподавателем, человеческий фактор имеет место быть. Лично мне проще сдавать экзамен, рассчитывая только на свои силы. А вообще мне кажется, что для того, кто хочет поступить в вуз и делает для этого всё возможное, форма экзамена не имеет принципиального значения.

Анастасия МАРЕНЦОВА, ученица 11-го класса

Прокомментировать > > >

Общая оценка: Оценить: 1,0 Проголосовало: 1 чел. 12345

Комментарии:

От тебя заболеешь...

Народная присказка

Наверное, кому-то такой заголовок покажется странным – особенно после того, как мы обрисовали важность общения. Послушаем одного из наших корреспондентов:

«Я всегда могу сказать, с кем общался мой ребенок в последний раз. Это видно, это слышно, это чувствуется. Если весь вечер дочь ворчит, кривит физиономию и возмущается тем, что на каникулы ее не возят в Европу и ей не покупают новый телефон со встроенным фотоаппаратом, радиоприемником, магнитофоном и телевизором – значит, общалась со своей школьной подружкой Сонечкой.

Если дочка пришла восторженная и, только захлопнув за собой дверь, сразу кидается к ящику с акварельными красками и начинает что-то вдохновенно рисовать, значит, была у дедушки. Он у нас художник. Если грустная, разводит меланхолию и вообще начинает депрессивно смотреть на мир – скорее всего, была у бабушки. Та уже десять лет собирается помирать, и все ее разговоры сводятся к тому, как скверен и противен этот мир.

Сестра пожаловалась на сына. Он месяц провел в современном аналоге «пионерлагеря» и по возвращении стал разговаривать с родственниками как заправский грузчик – одно слово мата через два обычных. Причем мальчик не просто ругается, а отборно матерится. Всего один месяц лагерной жизни...»

Человек легко заражается чужими настроениями, мыслями, идеями. Это характерно для детства и подросткового возраста, хотя существует множество взрослых и пожилых людей, абсолютно подвластных эмоционально-информационным эпидемиям. Самое обидное, что обычно человек своего заражения чужим мыслевирусом не осознает. Если общение было недолгим и единичным, человек вскорости освобождается от чужого влияния и становится таким же, как прежде. Если же контакты постоянны и регулярны, то человек может измениться безвозвратно.

Идеи передаются от человека к человеку почти так же, как вирус гриппа – воздушно-звуковым путем.

И живут эти чужеродные словесные инфекции в организме так же.

Большой плюс этого механизма, правда, в том, что он работает в обе стороны. От общения с веселым человеком так же легко исполниться радости, как от меланхолика – грусти. Многие люди это понимают и сознательно или бессознательно стремятся устроить свой круг общения так, чтобы черпать из него нужные настроения и эмоции. Вот только не всегда это получается.

То, что никаких признаков будущего путинского президентства не предугадывалось, Усольцев в разных вариантах повторяет не однажды:

…"Володя совершенно не стремился к карьере и не "суетился" перед начальством".

…"Володя не имел никаких признаков карьериста. Это был обычный трудяга-конформист, смирившийся с системой".

…"Уровень притязаний в карьере у Володи был вполне реалистичный. Он понимал, что никогда не станет генералом, и никакого рвения в своей карьере не проявлял. Работал добросовестно и не более того".

Жизненная философия, жизненное кредо Володи Путина в ту пору, о которой пишет Усольцев, в основном были направлены в противоположную от карьеры, от активной общественной и государственной деятельности сторону:

"…Володя дал полную волю своим индивидуалистическим установкам: жить для семьи, для своих дочурок, извлекая из сложившейся ситуации оптимум. Когда все население России, особенно из так называемого "красного пояса", поймет, что, думая, прежде всего, о себе, каждый принесет и себе, и обществу намного больше пользы, чем приносит, убиваясь "на благо общества"?"

И еще:

"…Большой мир с большой политикой, к которым мы имели некоторое косвенное отношение, особо его (Володю. -- О.М.) не занимал. Намного важнее для него была семья".

"Не думай о человечестве, -- поучал он своего сослуживца, -- а думай о себе… Нам не дано ничего изменить, и жить нужно для себя".

Не правда ли, прекрасное жизненное кредо в устах человека, который через не слишком долгий срок сделается президентом России? Что если бы Володя Путин действительно не пошел бы в большую политику и посвятил себя целиком, без остатка семье, собственной частной жизни? Думаю, для "блага общества" такой вариант был бы, в самом деле, не худшим.

Усольцев потешается над публикациями, посвященными Путину, где содержится утверждение, будто "головокружительная карьера Путина не столь уж неожиданна, поскольку заранее тщательно спланирована". "Никаких планов карьеры, -- вновь и вновь пишет он, -- ни у Володи, ни у неких могущественных сил в КГБ-ФСБ-СВР, которые "внедрили своего человека" в пирамиду власти… не было".

Обилие таких публикаций и раздражает, и радует Усольцева, поскольку, как он пишет, "это обстоятельство повышает ценность моей книжки -- самого правдивого изложения этого таинственного периода в биографии второго российского президента".

Не очень скромно, конечно, но, по крайней мере, станем надеяться, что преднамеренной грубой лжи, и в больших количествах, в книжке Усольцева действительно не содержится. Хотя желание автора представить своего героя как героя сугубо положительного, в общем-то, налицо.

Биографическая справка: Олег Иванович Лобов родился в 1937 году в Киеве. Образование высшее, окончил Ростовский институт инженеров железнодорожного транспорта.

В 1982–1985 годы — секретарь, второй секретарь Свердловского обкома КПСС. В 1985–1987 годы — председатель Свердловского облисполкома. В 1987–1989 годы заместитель Председателя Совета Министров РСФСР. В 1989–1991 годы — второй секретарь ЦК компартии Армении. В 1991 году стал первым заместителем Председателя Совета Министров РСФСР. В 1992–1993 годы — председатель Экспертного совета при Президенте РФ. В 1993 году — первый заместитель Председателя Совета Министров — Правительства РФ, министр экономики.

В 1993 году стал секретарем Совета безопасности РФ.

Опальный бывший вице-президент РФ А. Руцкой писал, что не без помощи Лобова в стране размах в своей деятельности получила секта «Аум Синрике». «Именно всеядность, жадность и неразборчивость таких людей, как Лобов, дала возможность всякого рода шарлатанам (а зачастую и просто преступникам) вольготно действовать на поприще уродования и без того искалеченных душ народов России». («Наш современник», N 12, 1995, с.143).

«Секретное занятие» — отклик на заявления «московских публицистов» — М. Н. Каткова и Н. Ф. Павлова о том, что «Современником» они не интересуются. Каждое из действующих лиц боится признаться, что читает «Современник», совсем недавно подвергшийся восьмимесячной «опале». В «комедии» разоблачалась политика замалчивания и принижения значения «Современника» реакционно-охранительной печатью, прежде всего «Московскими ведомостями» и «Нашим временем».

Лица, явившиеся непосредственными объектами сатиры, названы собственными их именами. В авторских ремарках заключены намеки на действительные злободневные факты. Неизменно подчеркивается, например, взаимная неприязнь Каткова и Павлова (ср.: на столе у Каткова — «кусок колбасы, завернутый в клочок «Нашего времени» у Павлова — «селедка, завернутая в клочок «Московских ведомостей»). Известно, что два видных консервативных органа нередко полемизировали друг с другом, в частности, о роли дворянского сословия в России и т. п.

Стр. 295…теперь вы свободны? — намек на реформу 1861 г. В разговоре Каткова с «простолюдином» сатирически запечатлено стремление российских экс-либералов превозносить свою роль в крестьянской реформе.

…ребята сказывали, что это Александр Иваныч Кошелев! — Примыкавший к славянофилам публицист А. И. Кошелев был активным участником Рязанского губернского комитета по освобождению крестьян.

Это я да Василий Александрыч Кокорев… — В. А. Кокорев, питейный откупщик-миллионер, в конце 50-х — начале 60-х годов нередко выступал со статьями в либерально-аболиционистском духе на страницах «Русского вестника» Каткова. Подробнее об этом см. в т. 2 наст. изд., стр. 525 и 528.

Стр. 296–297. Быть может, Основский теперь на небесах! — Н. А. Основский, которого разорили его издательские дела, не мог расплатиться с рядом лиц, и ему угрожала долговая тюрьма. Это и дало Салтыкову повод назвать его «покойником», «тенью».

…машинист Вальц, услышав имя г. Пановского… — Об этой «полемике» Салтыков подробно писал во втором из своих «Московских писем». См. в наст. томе, стр. 154–156 и 570–571.